Письмо четвертое. Про мужиков и баб (Прощение Васеньки - горького пьяницы)

Здравствуй Маня! Как твое здоровье? Как  дома? Все ли в порядке?

 

Письмо 4А у меня ,Маня, горе – тако горе, горе, что и не попишешь.

Мудрые люди мне сказали – пока с мужем своим не разберешься, непростишь и не примешь его как он есть , не быть мне с Богом, не попасть в рай.

Ой,  я умом-то все понимаю (мы теперь с ним вместе ходим – я и он за мной телепается. Я тебе еще про него напишу. Прознала я, что есть еще ум эмоциональный – этот хуже горькой редьки – такой змий, что и не сказать. Ну, это потом). Умом то я все понимаю, и когда на образа молюсь, аль в церковь схожу — вроде бы легче становиться, вся такая святая, спокойная; а повернусь, да рожу его окаянную пьяную увижу – так у меня аж с печенок все поднимается – и такая ненависть, такая ненависть, что хошь образа выноси.

Все из памяти всплывает – как на ниточке друг за другом всё поднимается. Это он сейчас уже такой смирной, а по молодости – сама знаешь – чем я только бита не была… Тебе вот ,Маня, хорошо – ты вон, ежели чё, так за скалку берешься и лупишь по чем попадя. А я – то, с малолетства  пуганная – то отец бил, да мать гонял, потом и мужа нашла такого же. А кто у нас на деревне не пьет? Только бабка Глаша – ей сто лет – она уже не может.

Им – то мудрецам хорошо говорить «прости», а мне то каково? Вон – еле стоит, воняет винищем-то, а глаза безумные.

Такая боль, такая боль – я уже  всех мужиков бояться стала – отсюда и ненависть. А и то сказать, где мне другую жизнь видеть было – у мамани муж пил да бил, у бабки моей тоже. Видать мне это в кровь уже вошло. Я, видать, только по этой колее и  могу ходить.

Да и где нам, русским бабам, пример брать как по другому жить – у нас, вишь,  даже в сказках баба всем заправляет: она или   как Василиса Прекрасная  вся такая волшебница: только ручкой махнет и на тебе – и каравай, и рубаха, и дворец писанный. И пока её Кащей не укакошит, Ванька- царевич – то  и не поднимется. Силу-то свою и не проявит – руки не разомнет.  А когда ему подниматься ежели за него все Василиса метелит? Ему – то где себя проявить, коли она и без него все может.

Или другой перебор – у нее и звезда во лбу ( фонарик такой, чтоб за версту  видели, что она Королевишна), и месяц под косой – и такая она умница! Ёе мужик один раз спас – так она теперь ему по гроб жизни служить будет.  

Стоит перед ним на цырлах – и то ему, и се ему, а он только губки пунит и недовольный ходит. И это ему не так, и то ему не эдак; и туда  свози, и белку принеси, и старого хрыча из моря доставь. И только когда прознал (и то хорошо, что  люди сказали)  что она самая что ни на есть единственная в мире красавица – царевна, тогда только  замуж и позвал (небось, ежели бы знал, что две таких – нипочем бы не женился).

А вы царевича – то спросили ? Может ему самому  уже таким баклажаном быть надоело? Может он сам бы с удовольствием и дворец построил, и в море зашел  и вышел? Может ему и самому надоело , что она  полечку пред ним выплясывает (может когда он совсем зарывается и сковородкой огреть не мешает?)

Да куда там! Вон, с фонарем побежала, сейчас  желания исполнять его будет, и путь светлый указывать  – как ему жить, да что ему делать, чтоб счастливым стать.

Это видать, Маня, пока мы в могилу не лягем, мужику не дадим о себе позаботиться. Вона  чё эта власть проклятущая делает.   Это видать когда мы дите рожаем, да на руки берем, так все за него и делаем, оберегаем. Да не заметно под эту гребенку и мужа туда же.

А как же! Я вон видишь, какая молодец! а он  вишь – какой  гад – все на диване валяется, халявщик проклятый, все у него из рук валиться и все у него не так получается. Ему вроде бы и хорошо – а внутри чувствует, что загибается  (тебя бы так спеленать, да положить – сколько протянешь? )

И вот почитай уже лет двести, как мужик стихи написал, за чё он бабу любить будет  : «Коня на скаку остановит, в горящую избу войдет (причем сама и подожжет)». А я ,Маня, уж так устала  всех самее быть. Так устала этого коня останавливать, что нехай несется этот конь  дальше и пропади все пропадом!

Вот на днях была я на собрании психологическом  ( а как же. В рай-то хочется. Пошла,  думала что помогут). Прихожу. А там всё бабы собрались – и ну обсуждать, как с мужиком гармонию наладить. То ли ему потакать, толи свободной и независимой становиться (это нам – то, уж куда независимей – уж независимей и некуда – почитай все мужики скоро вымрут). А может, надо было мужика  пригласить, да сесть с ним рядышком, и спросить его ласково: «А ты – то, что хочешь? А ты- то, что думаешь про гармонию- то, а что тебе интересно?» А может взять и послушать его? Чать не чужой.

Мне вот, Маня, знаешь что сказали – что одна половина (левая) у меня женская, а другая (правая) мужская – и у тебя тоже, и всех людей. Это что же получается, моя левая половина вперед бежит, а правая – сзади плетется? Это что же, я такая косорукая, косоротая, да косоглазая? Это значит, Маня, когда ты мужа скалкой охаживаешь, так не забывай и себя пару раз по правой стороне шмякнуть. А как же – ты внешнего мужика бьешь, а своего внутреннего добиваешь.

 

А вот еще я по телевизору видала – стоит памятник на горе. Там баба с ножиком огромным (меч называется). И вроде бы памятник в память о войне поставили, и вроде бы все правильно – о войне помнить надо, да только пока над Россией будет баба с ножом стоять – не будет у нас покою. Вот до революции с мечами, да ножами только  памятники с мужиками были, а над Россией – Образ Пресвятой Богородицы  реял (Россия — ее вотчина).

А может нам такой памятник высоченный Богородице поставить, да на местах силы, да чтоб по всей Росии чтоб кольцом опоясана была, да чтоб руками  Небо и Землю обнимала,  да не защищала, а Любила; и любовь ту, Божественную, изливала. И  чтобы не мать, а Женщина. И  смотрели бы мы, бабы, и учились бы какою надо быть. И чтоб памятники эти как бы мостиками были с земли на Небо и с Неба на землю. Я даже бы на такое дело и деньги, те, что на похороны готовила, отдала бы. Не жалко. Вот помру, а что-то хорошее после меня останется.

Вот даже рисуночек приготовила. Конечно, как смогла, так и накалякала. Да только кто меня послушает …

Я вот тебе, Маня, письмо пишу, а сама на Ваську моего посматриваю – он себе спит, а я вот все думаю – как же мне его простить, как принимать его как есть  научиться (аж с души воротит, сразу любовь Божественная во мне гаснет, все ненавистью покрывается). Эх, думаю, да ведь я ненавистью своей своего мужика- то высушила, я же себе болячек сколько через злобу ту заработала,  и так себя жалко стало, аж заплакала. Плачу, себя жалею и на него смотрю…

А сама думаю, а как же я без страданий жить буду ежели он пить бросит? Я ж не привыкла, я же только страдая, о себе и вспоминала. Это что ж получается. Чем больше он меня бьет, тем больше я страдаю, тем больше о себе думаю, да жалею, да люблю себя. Это что ж, я себя без страданий  и не люблю вовсе? Это что ж получается – он пьет  да бьет – а я только тогда себя и люблю и о себе вспоминаю?

Это что ж я, извращенка какая – нибудь старолетняя,  что себя через любовь и ласку любить не могу? А когда отец, мой пьяный в избу входил, конфеты мне приносил, я только таким мужика и представляю – и это добро для меня? 

Господи, как же мне внутреннего своего мужика жалко стало – теперь я его жалеть стала  (все таки это тоже я)– ненависть как гной течет; потом  жалость — как сукровица, а за жалостью, и любовь пробиваться стала. И вспомнила отца своего. Когда он добрым был, да ласковым (когда малой была, я его не разделяла – пьяный, аль тверезый,  все едино было — так папку  любила!); вспомнила, как замуж выходила – ой, любила я своего Васю, и он меня; вспомнила радость, да любовь нашу молодую.

Сижу, плачу, только слезы теперь светлые, они раны мои  душевные промывают да память исцеляют. Уходит все, растворяется.

И так мне Васю жалко стало! Так жалко! Господи, что ж он с собою делает! А за жалостью и любовь к нему пробиваться стала. Любовь – к себе, любовь – к внутреннему мужику  и любовь к внешнему.

Может нам, русским бабам, только  через жалость к любви Божественной пробиваться  нужно?

Сижу и смотрю и не оцениваю – добро это или зло, пьянка, и не хочется  ни злиться на него, ни  на путь истинный наставлять; и не хочется ни ругать, не хвалить. Смотрю как на дуб в лесу – ну корявый, ну старый – дуб как дуб – ни тепло, не холодно. Тихо так любовь в душе светиться и такой покой!

Свободная я стала, и независима  … от страха  и от ненависти.  А значит к Любви Божественной ближе.

 

Все, Маня, пошла я спать теперь со спокойной душою.

 

Жди писем, да сама пиши, не ленись.

 

Твоя баба Клава.

Источник